Дар
(Страница 150)"Только это было не мое платье, а моей кузины Раисы, -- причем она очень милая, но совершенная морда, -- кажется, она мне его оставила, чтобы что-то снять или пришить".
"Тогда это совсем остроумно. Какая находчивость! Всё самое очаровательное в природе и искусстве основано на обмане. Вот видишь -- начала с ухарь-купеческого размаха, а кончила тончайшим штрихом. Разве это не линия для замечательного романа? Какая тема! Но обстроить, завесить, окружить чащей жизни -- моей жизни, с моими писательскими страстями, заботами".
"Да, но это получится автобиография, с массовыми казнями добрых знакомых".
"Ну, положим, -- я это всё так перетасую, перекручу, смешаю, разжую, отрыгну... таких своих специй добавлю, так пропитаю собой, что от автобиографии останется только пыль, -- но такая пыль, конечно, из которой делается самое оранжевое небо. И не сейчас я это напишу, а буду еще долго готовиться, годами, может быть... Во всяком случае, сперва примусь за другое, -- хочу кое-что по-своему перевести из одного старинного французского умницы, -- так, для окончательного порабощения слов, а то в моем "Чернышевском" они еще пытаются голосовать".
"Это всё чудно, -- сказала Зина. -- Это мне всё страшно нравится. Я думаю, ты будешь таким писателем, какого еще не было, и Россия будет прямо изнывать по тебе, -- когда слишком поздно спохватится... Но любишь ли ты меня?".
"То, что говорю, и есть в некотором роде объяснение в любви", -- ответил Федор Константинович.
"Мне мало "некоторого рода". Знаешь, временами я, вероятно, буду дико несчастна с тобой. Но в общем-то мне всё равно, иду на это".
Она улыбнулась, широко раскрыв глаза и подняв брови, а потом слегка откинулась на своем стуле и стала пудрить подбородок и нос.
"Ах, я должен тебе сказать, -- это великолепно, -- есть у него знаменитое место, которое кажется, могу сказать наизусть, если не собьюсь, не перебивай меня, перевод еще приблизительный: был однажды человек... он жил истинным христианином; творил много добра, когда словом, когда делом, а когда молчанием; соблюдал посты; пил воду горных долин (это хорошо, -- правда?); питал дух созерцанием и бдением; прожил чистую, трудную, мудрую жизнь; когда же почуял приближение смерти, тогда, вместо мысли о ней, слез покаяния, прощаний и скорби, вместо монахов и черного нотария, созвал гостей на пир, акробатов, актеров, поэтов, ораву танцовщиц, трех волшебников, толленбургских студентов-гуляк, путешественника с Тапробаны, осушил чашу вина и умер с беспечной улыбкой, среди сладких стихов, масок и музыки... Правда, великолепно? Если мне когда-нибудь придется умирать, то я хотел бы именно так".
"Только без танцовщиц", сказала Зина.
"Ну, это просто символ веселого общества... Может быть, теперь пойдем?".
"Надо заплатить, -- сказала Зина. -- Кликни его".
После этого у них осталось одиннадцать пфеннигов, считая почерневшую монетку, которую она на-днях подобрала с панели: приносит счастье. Когда они пошли по улице, он почувствовал быструю дрожь вдоль спины и -- опять стеснение чувств, но уже в другом, томном, преломлении. До дому было минут двадцать тихой ходьбы, и сосало под ложечкой от воздуха, от мрака, от медового запаха цветущих лип. Этот запах таял, заменяясь черной свежестью, от липы до липы, и опять, под ждущим шатром, наростало душное, пьяное облако, и Зина, напрягая ноздри, говорила: "ах... понюхай", -- и опять преснел мрак, и опять наливался медом. Неужели сегодня, неужели сейчас? Груз и угроза счастья. Когда я иду так с тобой, медленно-медленно, и держу тебя за плечо, всё немного качается, шум в голове, и хочется волочить ноги, соскальзывает с пятки левая туфля, тащимся, тянемся, туманимся, -- вот-вот истаем совсем... И всё это мы когда-нибудь вспомним, -- и липы, и тень на стене, и чьего-то пуделя, стучащего неподстриженными когтями по плитам ночи. И звезду, звезду. А вот площадь и темная кирка с желтыми часами. А вот, на углу -- дом.
Прощай-же, книга! Для видений -- отсрочки смертной тоже нет. С колен поднимется Евгений, -- но удаляется поэт. И всё-же слух не может сразу расстаться с музыкой, рассказу дать замереть... судьба сама еще звенит, -- и для ума внимательного нет границы -- там, где поставил точку я: продленный призрак бытия синеет за чертой страницы, как завтрашние облака, -- и не кончается строка.
Владимир Набоков - Дар
| 001 002 003 004 005 006 007 008 009 010 011 012 013 014 015 016 017 018 019 020 |
| 021 022 023 024 025 026 027 028 029 030 031 032 033 034 035 036 037 038 039 040 |
| 041 042 043 044 045 046 047 048 049 050 051 052 053 054 055 056 057 058 059 060 |
| 061 062 063 064 065 066 067 068 069 070 071 072 073 074 075 076 077 078 079 080 |
| 081 082 083 084 085 086 087 088 089 090 091 092 093 094 095 096 097 098 099 100 |
| 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 |
| 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 |
| 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 |